…ради Толстой Тёти

— А помнишь,  за что ты разлюбила Иисуса? Я тебе скажу. Потому, во-первых, что  тебе  не  понравилось,  как  он  пошел  в  синагогу и опрокинул столы и расшвырял  идолов.  Это  было  так  грубо,  Так  Неоправданно.  Ты  выражала уверенность,  что  Соломон  или  кто-то  там еще ничего подобного себе бы не позволил. А вторая вещь, которую ты не одобряла — на  этом месте у тебя была как раз раскрыта Библия,- это строчки: "Взгляните на птиц небесных: они не  сеют,  не  жнут,  не собирают в житницы; и Отец ваш небесный питает их". Здесь-то  все  в  порядке. Все прелестно. Это ты вполне одобряла. Но вот, когда  Иисус  тут  же  говорит: "Вы не гораздо ли лучше их?" Ага, вот тут-то  маленькая  Фрэнни  и  спрыгивает  на  ходу.  Тут наша Фрэнни начисто отрекается  от  Библии и бросается прямехонько к Будде, который не относится свысока ко всем этим милым небесным птичкам, Ко всем этим чудным, прелестным цыплятам  и гусятам, которых мы разводили тогда на Озере.<…> Ты по природе своей не способна любить или понимать  какого  бы то ни было Сына Божия, который опрокидывает столы. И ты по  природе  своей  не  можешь любить или понимать какого бы то ни было Сына Божия, который говорит, что человек — любой  человек,  даже  такой,  как профессор Таппер,- Богу   дороже,  чем  какой-нибудь  пушистый,  беспомощный пасхальный цыпленок.
<…>
 — Если уж ты хочешь творить Иисусову молитву,  то,  по  крайней  мере,  молись  Иисусу, а не Святому Франциску, и Симору,  и дедушке Хайди, единому в трех лицах. И когда ты молишься, думай о нем,  и только о нем, представляй его себе таким, каким он был, а не каким ты  хотела  бы его видеть. Ты не желаешь смотреть правде в глаза. Именно эта проклятая  привычка  не  смотреть  правде  в  глаза  и  довела тебя до этого дурацкого расстройствами выкарабкаться она тебе не поможет.
<…>
— Помню,  как я примерно в пятый раз шел выступать в "Умном ребенке". Я несколько раз дублировал Уолта, когда он там выступал — помнишь,   когда  он был  в  этом  составе?  В  общем,  как-то вечером, накануне передачи, я стал капризничать.  Симор  напомнил  мне,  чтобы  я почистил ботинки, когда я уже выходил  из  дому  с  Уэйкером. Я взбеленился. Зрители в студии были идиоты, ведущий был идиот, заказчики были идиоты, и я сказал Симору, что черта с два я  буду  ради  них наводить блеск на свои ботинки. Я сказал, что оттуда, где они  сидят,  моих ботинок все равно не видать. А он сказал, что их все равно  надо  почистить.  Он сказал, чтобы я их почистил ради Толстой Тети. Я так  и  не  понял,  о  чем  он  говорит,  но у него было очень "симоровское" выражение  на  лице,  так что я пошел и почистил ботинки. Он так и не сказал мне,  кто такая эта Толстая Тетя, но с тех пор я чистил ботинки ради Толстой Тети  каждый  раз, перед  каждой  передачей, все годы, пока мы с тобой были дикторами,- помнишь?  Думаю, что я поленился раза два, не больше. Потому что в  моем воображении возник отчетливый, ужасно отчетливый образ Толстой Тети. Она  у  меня сидела целый день на крыльце, отмахиваясь от мух, и радио у нее орало с утра до ночи. Мне представлялось, что стоит адская жара, и, может, у нее рак, и ну, не знаю, что еще. Во всяком случае, мне было совершенно ясно, почему Симор хотел, чтобы я чистил свои ботинки перед выходом в эфир. В этом был смысл.

 — Он  и  мне  тоже это говорил. Он мне один раз сказал, чтобы я постаралась быть позабавней ради Толстой Тети. Я никогда не представляла ее на крыльце, но у нее были очень — понимаешь,-  очень толстые ноги, и все в узловатых венах. У  меня  она  сидела  в  жутком плетеном кресле. Но рак у нее тоже был, и радио орало целый день! И у моей все это было, точь-в-точь!

 — Да.  Да.  Да. Ладно. А теперь я хочу тебе что-то сказать, дружище. Ты слушаешь?

 — Мне  все  равно,  где играет актер. Может, в летнем театре, может, на радио,  или  на  телевидении,  или  в  театре на Бродвее, черт побери, перед самыми  расфуфыренными,  самыми  откормленными, самыми загорелыми зрителями, каких  только  можно  вообразить.  Но  я открою тебе страшную тайну. Ты меня слушаешь? Все они, все до одного — это  Толстая  Тетя, о которой говорил  Симор.  И  твой профессор Таппер тоже, брат. И вся его чертова куча родственников. На всем белом свете нет ни одного человека, который не был бы Симоровой Толстой Тетей. Ты этого не знала? Ты не знала этой чертовой тайны? И разве ты не знаешь — слушай  же,  слушай,  —  не  знаешь, кто эта  Толстая  Тетя на самом деле? Эх, брат. Эх, брат. Это же сам Христос. Сам Христос, дружище.

Реклама

Добавить комментарий

Заполните поля или щелкните по значку, чтобы оставить свой комментарий:

Логотип WordPress.com

Для комментария используется ваша учётная запись WordPress.com. Выход / Изменить )

Фотография Twitter

Для комментария используется ваша учётная запись Twitter. Выход / Изменить )

Фотография Facebook

Для комментария используется ваша учётная запись Facebook. Выход / Изменить )

Google+ photo

Для комментария используется ваша учётная запись Google+. Выход / Изменить )

Connecting to %s